Что важнее для ученого – молодость или зрелость? В разные периоды истории советской науки и высшей школы после Второй мировой войны ответы на этот вопрос давались разные, и кадровая политика менялась соответственно, хотя никто не объяснял, каковы, собственно, конкретные и доказанные преимущества того или иного возраста.
После окончания Второй мировой войны в советской науке и высшей школе прошли кампании против того, что клеймилось как «безродный космополитизм», «буржуазный объективизм», «менделизм-морганизм» и тому подобные «вредные» направления. Это привело к значительным кадровым перестановкам и чисткам, в которых, если судить по официальным документам, возраст никакой роли не играл: все объяснялось идеологическими соображениями.
Молодежь разного возраста
Та кампания во многом носила антисемитскую направленность, об этом прекрасно известно. Но если посмотреть на даты рождения жертв чисток, то видно, что это были чаще ученые среднего и старшего поколений. Как гордо рапортовал на коллегии Министерства высшего образования СССР ректор МГУ академик Несмеянов, за один только 1948 год было «освобождено от работы в университете: восемь преподавателей биологического факультета, проводящих активную борьбу против мичуринского учения (академик Иван Шмальгаузен [1884 г.р. – К. Л.], профессор Михаил Завадовский [1891 г.р. – К. Л.], доцент Сос Алиханян [1906 г.р. – К. Л.] и друг.), семь преподавателей того же факультета, стоящих на антимичуринских позициях менделизма-морганизма, десять преподавателей гуманитарных факультетов, проводивших в педагогической и научной работе космополитические взгляды (академик Исаак Минц [1896 г.р. – К. Л.] , профессор Николай Рубинштейн [1897 г.р. – К. Л.], профессор Лев Зубок [1894 г.р. – К.Л.] и друг.)». Их должности в ряде случаев заняли люди, которые зачастую были значительно моложе: им, воспитанным в советское время, легче было «стоять на позициях марксизма» и «не низкопоклонствовать перед Западом».
Как это повлияло на качество исследований и преподавания, уже много написано, а мы здесь отметим только побочный эффект смены поколений: произошло частичное омоложение научных и преподавательских кадров.
Со студентами дело обстояло иначе. За исключением тех, кто работал лаборантами или ассистентами кафедр, формально они не подпадали под университетскую кадровую политику, но их возраст имел значение.
Абитуриент не должен был быть старше 35 лет. Подавляющему большинству первокурсников, за исключением фронтовиков и рабфаковцев, было от 16 до 20, выпускникам – обычно между 22 и 25. На вечерних отделениях средний возраст бывал выше. В ряде вузов, например в МГУ, наиболее существенное пополнение преподавательских кадров происходило за счет приема на работу тех, кто окончил аспирантуру этого же университета, а часть семинаров вели аспиранты. Поэтому разрыв в биологическом возрасте между учащими и учащимися оказывался зачастую совсем небольшим, а иногда и вовсе был в пользу последних, особенно на вечерних отделениях. Но старшинство определял не он, а разрыв в статусе: студенты, которых часто называли «учащейся молодежью», сколько бы им ни было лет, оставались объектом не только обучения, но и воспитания со стороны преподавателей (а также сотрудников администрации, комсомольских и партийных функционеров), именуемых «старшими товарищами». Это воспитание включало в себя, помимо всего прочего, контроль за их поведением как в учебное, так и во внеучебное время, особенно в общежитиях. Как правило, «на картошку» отправляли студентов первого – третьего курсов, опять же под надзором «старших» по статусу.
Выпускников в течение некоторого времени после окончания вуза (это время было официально установлено и несколько раз менялось) официально называли «молодыми специалистами». В этом контексте слово «молодые» означало опять же не биологический возраст, а то, что, несмотря на совершеннолетие, они еще не имели права распоряжаться своей судьбой: более старшие по статусу люди распределяли их на работу зачастую без учета их предпочтений, и они были обязаны отработать в назначенном месте три года.
«Пополнение рядов советских ученых» было в послевоенные годы главной функцией молодых специалистов с точки зрения кадровой политики: они были «сменой», т.е. были призваны на регулярной основе занимать вакансии, открывающиеся в силу естественной убыли кадров самого старшего возраста. Порой эта смена оказывалась недостаточно квалифицированной.
В начале 1947 г. на заседании президиума АН СССР обсуждался отчет о научной деятельности, состоянии и подготовке кадров Института мировой литературы им. Горького в 1946 г. На прозвучавшую жесткую критику работы института академик Владимир Шишмарев ответил: «Многие недостатки наших работ объясняются состоянием наших рабочих кадров. В этом отношении нельзя не отметить довольно частых заболеваний научных сотрудников Института, принадлежащих к старшему, более опытному поколению. В годы войны смерть вырвала из нашей среды ряд товарищей, на сотрудничество и помощь которых мы рассчитывали. Приходилось перезаказывать статьи и искать новых авторов, что является делом весьма нелегким, особенно когда речь идет о более или менее опытных специалистах». Аспиранты же, имевшиеся в институте, по словам его руководства, не обладали нужной квалификацией: по словам литературоведа Валерия Кирпотина, там была «группа сильно подготовленной молодежи, очень сильной. Это факт. Но она не имеет мышления литературного, методологически очень плохо подготовлена. [...] Кроме того есть группа таких лиц, которые не знают ни фактов, ни теории». Поэтому чаще исполнителями, адекватными уровню задач, поставленных перед академической наукой, считались в то время ученые старшего возраста, обладавшие большим опытом. В условиях планового хозяйства, когда за невыполнение намеченного на год институт подвергался серьезным проработкам, болезни и смерть опытных пожилых сотрудников, на которых держалась научная работа, представляли собой проблему, не имевшую простых решений. Нельзя было поручить написание серьезных научных трудов тем, кто рассматривался как недостаточно взрослый: за это тоже можно было получить выговор.
Новая творческая сила
Такая кадровая политика, при которой настоящая, полноценная научная деятельность и, соответственно, более высокие должности и оклады считались делом «старшего, более опытного поколения», а студентам и аспирантам отводилась роль априорно неполноценных – поскольку слишком молодых – ученых, господствовала и в последующие три десятилетия, однако не везде. В некоторых отраслях науки ситуация была такова, что специалистов старшего возраста просто не было. Причиной тому становилось стремительное возникновение и расширение новых дисциплин. Например, как отмечал и. о. декана механико-математического факультета МГУ Александр Курош, «необходимость откликаться на все новые и новые запросы физики и техники сделала математику […] очень бурно развивающейся наукой. В математике все время […] оформляются целые новые математические науки». Соответственно, требовались и новые кадры для этих новых наук.
Ссылаясь на то, что математика и механика широко применяются в машиностроении и других инженерных отраслях, алгебраист Курош стремился доказать необходимость «постоянного притока в них новых творческих сил». Под этим он еще имел в виду необходимость систематической подготовки большего количества студентов-математиков и механиков. А через десять лет в отраслях, не только бурно развивавшихся, но и имевших первостепенное народнохозяйственное и оборонное значение в условиях холодной войны, особенно в физике и смежных с нею науках, акценты начали ставиться иначе: там теперь стали подчеркивать важность научной молодежи уже не как будущей «смены» для старшего поколения и не как «притока» дополнительных кадров на расширяющийся фронт работ, а именно как «новой творческой силы». Нигде в официальных документах не встречается высказываний, раскрывающих представления, какие же именно качества, более важные по сравнению с опытом, обеспечивает научному работнику молодость.
Возможно, в формулировке «новая творческая сила» была заложена идея, что молодежь лучше творит нечто новое, но открытым текстом это не проговаривалось.
Академическая и вузовская системы были слишком ригидны, чтобы быстро перестроить под эти новые требования свою кадровую политику. Молодому сотруднику по-прежнему требовались долгие годы, чтобы дослужиться до уровня заведующего лабораторией или кафедрой и начать проводить собственные исследования, относительно свободно пользуясь материально-технической базой учреждения. Поэтому в начале 1960-х годов физиками Сибирского отделения АН было найдено «некадровое» решение, позволявшее использовать интеллектуальный потенциал молодых ученых в обход служебной лестницы: таким решением стал «совет молодых ученых и специалистов» (СМУиС). После того, как СМУиСы хорошо зарекомендовали себя в провинции, новую инициативу одобрили центральные власти: в 1966 г. прошла посвященная ей конференция в ЦК ВЛКСМ, был создан Всесоюзный совет молодых ученых, а СМУиСы, создававшиеся при институтах, быстро объединялись в сети регионального и всесоюзного охвата.
В следующем году вышло совместное постановление ЦК ВЛКСМ, Госкомитета по науке и технике, Президиума АН и Минвуза СССР «О работе с научной молодежью», впервые официально отметившее «высокий творческий потенциал молодежи» и давшее СМУиСам твердую законодательную базу. В 1968 г. к этому движению подключился и МГУ, создавший у себя Совет молодых ученых, в задачи которого входили обеспечение профессионального роста молодых ученых (отзвук традиционной идеи «воспитания кадров»), содействие разработкам актуальных научных проблем и развитие новаторской деятельности. То же сочетание прежних принципов «воспитания» молодых ученых и внекадровой эксплуатации их интеллектуального и творческого потенциала с новыми представлениями об особо ценном для современной науки преимуществе биологической молодости отразилось и в Положении о советах молодых ученых и специалистов, вышедшем в 1973 г.
Другим способом получения высококачественного интеллектуального продукта от молодых ученых без массового допуска их на более высокие ступени кадровой иерархии были конкурсы работ молодых ученых. Они стали активнее проводиться с середины 1970-х и особенно в 1980-е годы как университетами, так и Академией наук; в это время молодой на общем фоне вице-президент АН СССР Евгений Велихов, возглавивший СМУиС при ЦК ВЛКСМ, стал бороться за то, чтобы список дисциплин, по которым проводились конкурсы, был расширен и количество премий было увеличено. Велихов и академик Леонид Бреховских находили странным, что научный отбор работ, выдвигаемых на премию, осуществлял именно комсомол, а не научные комиссии, но быстро и радикально сломать эту схему партийного контроля над наукой в то время не представлялось возможным. Вице-президент Академии наук был доволен уже тем, что распоряжением Совета министров СССР в список, расширенный с трех номинаций до девяти, в 1980 г. были включены премии по физике, ядерной физике, энергетике, астрономии, математике и вычислительной технике, механике и процессам управления, биологии и научному приборостроению.
Освободить место?
В середине 1980 гг. уже многим стало очевидно, что невзирая на официозные кампании по «совершенствованию работы с молодежью», старая модель кадровой политики в науке себя исчерпала точно так же, как исчерпали себя геронтократическая модель партийно-государственного аппарата и административно-командная система управления экономикой. С приходом к власти 54-летнего Михаила Горбачева, олицетворявшего «молодость» в сравнении с престарелым большинством членов политбюро, ситуация начала меняться. На XXVII съезде КПСС был заявлен курс на более широкое привлечение талантливой молодежи к партийной работе и на омоложение кадрового состава партийных и государственных органов. Те же слова прозвучали и на январском (1987 г.) пленуме ЦК КПСС, и в 1990 г. на ХXVIII съезде КПСС.
Таким образом, через наиболее авторитетную (по официальному ранжиру тех лет) в стране инстанцию в публичный дискурс было введено программное понятие «омоложение кадров». Тем самым была открыта дорога для принципиального изменения кадровой политики во всех других сферах, в том числе и в науке. Это дало возможность новому президенту АН СССР – специалисту по математике и физике академику Гурию Марчуку – инициировать реформу академии, призванную, помимо всего прочего, гарантировать регулярный приток значительного количества именно молодых ученых в академические институты. В течение 1986–1987 гг. на заседаниях президиума АН СССР обсуждали новый типовой Устав научно-исследовательского института и другие нормативные акты, которые, с одной стороны, увеличивали автономию институтов, в том числе и в кадровых вопросах, а с другой стороны – предписывали директорам конкретную схему «омоложения кадров». В чем именно была абсолютная ценность молодого возраста, опять же не обсуждалось, и в какой момент человек перестает быть «молодым» – тоже. Это было, видимо, интуитивно понятно всем, кто принимал решения.
Например, на заседании президиума 3 декабря 1986 г. вице-президент АН СССР Владимир Котельников,стоявший на пороге своего 80-летия, сказал, что «состав институтов стареет», и потому в резолюции предлагалось записать, что каждый институт обязан ежегодно принимать на работу молодых специалистов в количестве 5% от научного состава. Если свободных ставок для них не окажется, институт «должен соответственно проводить сокращение штатов с тем, чтобы освободить место. Наверное, это позволит научный состав за 20 лет в среднем возобновлять. Конечно, некоторые товарищи будут работать больше 20 лет – более перспективные. Менее перспективные будут уходить из института быстрее».
Вероятно, осознавая, что легитимность и легальность проекта на момент обсуждения были сомнительны (устав после широкого обсуждения в академии перерабатывался в последний момент в узком кругу членов президиума, а юридическая сторона реформы не проработана), Котельников прибег к эвфемизмам: вместо слова «увольнение» употребил понятие «сокращение штатов», искажавшее смысл, но непроблематичное с точки зрения трудового законодательства, а вместо «увольнять» говорил «освободить», «уходить». Однако добавил: «Надо предусмотреть также некоторые права института, для того чтобы освободить эти пять процентов. Это сейчас мы не сформулировали, потому что это надо сделать с соблюдением всех законов. И очевидно, нам надо дать такое поручение, чтобы юристы помогли сформулировать этот вопрос как следует».
С точки зрения возрастных ориентиров кадровой политики, важно отметить, во-первых, констатацию, что биологическое старение ученых есть безусловное зло и бороться с ним следует путем регулярной замены части старых сотрудников молодыми. Во-вторых, этот подход отчасти уравновешивался учетом заслуг и веса того или иного ученого (Марчук делал оговорку, что речь не идет о тех институтах, где есть «крупные ученые», «авторитет»), а также нововведенной категорией «перспективности». «Перспективным» считался независимо от биологического возраста тот ученый, о котором начальство думало, что он способен сейчас и будет способен в обозримом будущем выдавать научную продукцию требуемого уровня. С введением этой категории судьба сотрудника академического института зависела уже не только от его возраста, но и от того, как долго ему удастся доказывать, что он «крупный» и «перспективный».
Против идеи ежегодной замены 5% научного состава возразил в прениях академик Александр Прохоров, отметивший, со ссылкой на общее мнение своего отделения, что «главный критерий в работе института – это не сколько он меняет в год людей, [...] а какую продукцию он дает. [...] Мне кажется, надо записать так, чтобы директор мог иметь возможность достаточно свободного маневрирования, с одной стороны, а спрашивать с него за продукцию. Это главная вещь».
Далее Прохоров одним коротким замечанием указал на большой потенциальный риск, с которым было связано нововведение: «Товарищи, это настолько важно! Это настолько опасно!..» Вдаваясь в сферу непроверяемых спекуляций, осмелимся высказать предположение относительно того, какая именно опасность могла здесь иметься в виду. Академик, которому в этот момент было около 70 лет, понимал, что для многих ученых преклонного возраста принудительный перевод в статус пенсионера (или «консультанта», что почти то же самое) означал бы, несмотря на сохранение материального достатка, болезненное исторжение из профессии как важнейшей сферы самоактуализации, а подобный стресс не всякий старый человек смог бы легко пережить.
Драматичные, а то и трагичные истории людей, преданных своему делу, но выдворенных против воли на пенсию, известны во множестве, описаны в литературе и кинематографе (как раз тогда вышел фильм Юлия Райзмана «Частная жизнь»). Это дает некоторые основания полагать, что академик Прохоров предупреждал именно о такой опасности. Но как ее отвратить? Заметив уязвимость реформаторского проекта с точки зрения законности и легитимности, Прохоров попытался воспользоваться ею и апеллировать к закону и общему мнению: «Права и обязанности института должны быть основаны только на действующем общесоюзном законодательстве и данном Уставе. То есть 30% – то-то, 5% – то-то – вот это не нужно. По-моему, все будут согласны».
Увольнять никого не надо
Гурий Марчук, возражая, отождествил – оговорившись или сознательно – старение ученых с устареванием институтов, которое он без всяких объяснений объявил «совершенно невозможной ситуацией», если речь не шла об Институте общей физики и «нескольких других, самых выдающихся, где крупные ученые, есть авторитет».
Видя, что сопротивление пожилых директоров не ослабевает, президент академии пустил в ход еще ряд аргументов: он попытался успокоить собравшихся заявлением, что 5% научных работников и так ежегодно «уходят в другие институты, на пенсию и т. д. Увольнять никого не надо, а нужно принимать на эти освободившиеся вакансии молодежь». Это явно не прозвучало достаточно убедительно, и Марчук продолжил: «Если вы скажете, что это обновление не надо делать, можете ли вы гарантировать, что вы как академик-секретарь к 1990 году приведете в порядок все институты, не имея никаких рычагов, кроме того, что директор отвечает за эффективность работы и т.д.?» И наконец перешел к шантажу: «Если мы сейчас что-либо не придумаем, то из государственных учреждений нам придумают сверху такое, что потом мы будем сожалеть о том, что не сделали превентивно то, что не сможет сказаться на ухудшении нашего потенциала».
Прохорова, как выясняется далее, заботило в первую очередь сохранение кадров его собственного детища, которые в его представлении были достаточно молоды: «Вопрос серьезный. Но дело в том, что в институтах имеется разный средний возраст. Наш институт [Институт общей физики АН СССР, основан Прохоровым в 1982 г. – К. Л.] имеет средний возраст 38-39 лет. У некоторых институтов он гораздо выше. И поэтому под одну мерку не надо. […] Я даже скажу, что надо принимать в институты молодых ученых, а не великовозрастных ученых. Но поскольку институты имеют разный средний возраст, то и по-разному надо подходить. И, может быть, институтам надо составить график, как они будут омолаживать институт».
На это Гурий Марчук не нашел что возразить: «Это уже какой-то рычаг. Надо еще подумать».
Активно поддерживали введение процентной квоты Велихов и Константин Фролов, которые указывали, в частности, на то, что введение определенного численного показателя позволило бы институтам своевременно «заказывать» для себя на каждый год требуемое количество выпускников вузов.
В то же время Велихов не оставлял и усилий по развитию методов «использования творческого потенциала научной молодежи» с помощью конкурсов научных работ молодых ученых и премий за лучшие работы, включая «путевки для научных поездок в социалистические и капиталистические страны». Промежуточной формой были «творческие молодежные коллективы», которые имели статус структурных подразделений институтов, т.е. их сотрудники практически вливались в кадровый состав этих учреждений, но на особом положении. В постановлении, касающемся ТМК, впервые указана верхняя возрастная граница «молодежи»: состав коллективов формировался из людей в возрасте до 33 лет, руководство же ими возлагалось на сотрудников «как правило, в возрасте до 33-40 лет». Об опыте и квалификации этих руководителей ничего не было сказано. Таким образом, биологическому возрасту придали важность с точки зрения организации управления: даже людьми, давно перешагнувшими порог совершеннолетия и получившими все мыслимые виды образования, по мнению Велихова и его соратников, должен был руководить кто-то старше них хотя бы на год, ибо они определялись не как просто ученые, а как «молодые», а значит – еще не совсем взрослые люди.
Постановление это содержало и первые ощутимые санкции: согласно одному из его пунктов, по итогам конкурса должны были определяться институты, «в которых слабо ведется работа с молодежью. Указанным научным учреждениям АН СССР штатная численность и фонд заработной платы уменьшаются не менее чем на 1%, исходя из целесообразности создания резервов для организации нескольких десятков ТМК в Академии наук СССР».
Дискуссия о роли возраста в кадровой политике шла на заседании президиума Академии наук 3 февраля 1987 г. Докладчиком был философ Петр Федосеев, – вице-президент АН СССР, курировавший гуманитарный блок. Он сообщил, что президиум АН СССР направил в ЦК КПСС записку, где предложил разрешить ученым занимать руководящие должности до 65 лет, а академикам «ввиду их особых знаний и опыта» разрешалось до 70 лет быть на руководящих постах «без всяких исключений». Предельный возраст для членов президиума АН предлагалось установить в 75 лет. При это была сделана особая оговорка о сохранении «материально-бытового обеспечения» тем, кто покидал эти должности по возрасту. Определять индивидуально квоту на молодых сотрудников, привлекаемых в каждый институт, должны были соответствующие отделения АН СССР и республиканских академий наук.
Докладчик закончил на триумфальной ноте: «Принятие такого решения, конечно, сильно продвинет осуществление новой кадровой политики, в том числе и в области науки». Но вдруг начались возражения. Директор Физического института АН СССР Николай Басов спросил: «А как обеспечены эти 5%? […] Скажем, ФИАН обязан около 100 человек в год получать молодых специалистов. Мы знаем, сколько групп имеется в университете, МИФИ и Физтехе, и это абсолютно нереально даже по отношению к ФИАНу». Федосеев ответил, что Академии наук будет предоставлено право первоочередного отбора выпускников, но это явно не решило бы проблему, так как необходимое количество физиков, по словам Басова, соответствующие институты просто не выпускали. А затем выступил Владимир Тучкевич – заведующий группой Физико-технического института им. Иоффе – и выдвинул против квоты такой контраргумент, который опровергнуть было нечем: «На самом деле […], если будет сделано то, о чем говорил Петр Николаевич, [...] то наши институты через некоторое время придут к концу по той простой причине, что те молодые специалисты, которые сейчас заканчивают вузы, являются весьма плохими специалистами в общем, с низкой квалификацией, которые, как правило, в институтах такого типа, как ФИАН, Физтех и др. работать не могут». Так, уже не впервые, было указано на то, что молодость сама по себе не обеспечивает безусловного преимущества перед опытом.
Тем не менее реформа, инициированная Марчуком, не была свернута. Ее реализация продолжалась в течение последующих нескольких лет: например, распоряжение «Об омоложении кадрового состава в учреждениях Отделения истории АН СССР» было издано только 13 сентября 1989 г. Впрочем, реализация этой реформы, грозившая концом научной (и не только) жизни многим исследователям самого старшего поколения, была в значительной мере спущена на тормозах, так как с наступившим очень скоро изменением экономической ситуации молодежь привлекать стало очень трудно, а лишать пожилых людей заработка – бесчеловечно, поскольку прожить на пенсию в новых условиях было немыслимо. Поэтому, без дискуссий и постановлений, в РФ начался новый этап кадровой политики, когда институты и университеты нанимали столько молодых специалистов, сколько удавалось, а пожилым сотрудникам разрешали работать так долго, как они физически могли.
Холодная война кончилась, о состязании с Западом и поддержании ядерного или космического паритета речь уже не шла, финансирование науки резко сократилось, и она в значительной мере перешла в режим выживания. При таком режиме шло активное вымывание молодых кадров: они уходили на более доходную работу или уезжали за границу. Функционирование учреждений поддерживали оставшиеся – в основном работники старшего возраста, которым труднее было представить себе смену сферы деятельности или страны. В 1990-е годы не были редкостью университетские кафедры и отделы академических институтов со средним возрастом сотрудников, значительно превышавшим пенсионный, и теперь их зачастую уже просили не уходить: «У нас же работать некому!» Поскольку возрастные ограничения для занятия руководящих постов никто не отменял, изобретались всякого рода обходные маневры: известны случаи, когда заведовать номинально ставили почти случайных людей, выбранных исключительно по критерию возраста, с тем чтобы реальную власть продолжали осуществлять прежние руководители, формально перешедшие на позиции «советников», «президентов», «научных руководителей» и т.п. Для некоторых руководителей, таких как ректоры МГУ и Московской государственной академии приборостроения и информатики или директора Института проблем механики и Института всеобщей истории РАН, согласовывали на какое-то время персональные исключения.
С тех пор прошло еще несколько различных этапов, которые требуют особого рассказа, а мы здесь остановимся. Поверх всех описанных изменений и неизменностей остался вопрос: насколько реально влияние среднего возраста сотрудников на качество работы учреждения? На него не было найдено единого ответа, верного и для физики, и для литературоведения, и для математики, и для истории. Но возрастные критерии в кадровой политике – то одни, то другие – все равно вводились единые по всей Академии наук и по всей системе государственных высших учебных заведений.