Величие или гибель России

Как отмечает Риккардо Николози в недавно вышедшей книге о военной риторике Путина, те, кто обосновывают действия нынешнего российского режима, заявляют, что страна ведет борьбу с коварным и опасным, хотя и обреченным в силу собственной испорченности врагом; что враг этот и наступает извне, и разлагает страну изнутри; что если Россия уступит в роковой схватке, то развалится, исчезнет как государство, и «нас» ждет погибель — хорошо, если в рай, а то или в рабство попадем, или просто не станет нас и все.

Ужас.

Наверняка на кого-то действует. Но интересно вот что: неужели они сами придумали рецепт этой пропаганды? Кто-то, может быть, и сам. Но люди они образованные, и не исключено, что нашли источник вдохновения в истории российской публицистики.

Смертный приговор русскому народу

У рецепта есть автор — публицист XIX века Михаил Катков. Изобрел он его именно в 1863 году, когда писал о Польском восстании. Отдельные ингредиенты смеси применялись и раньше. Но если до Каткова их использовали философы, историки и министры, писавшие для узкого круга, то он стал первым русским публицистом — лидером общественного мнения, который стал убеждать массовую читательскую аудиторию (а его издания вышли на первое место по тиражам) с помощью манипулирования эмоциями. 

В его распоряжении было сразу два печатных органа: газета «Московские ведомости», формально принадлежавшая Московскому университету, но арендованная Катковым вместе с Павлом Леонтьевым с начала 1863 года, и приложение к ней — журнал «Русский вестник», которым Катков заправлял с 1858 года. И там, и сям Катков публиковал статьи по т.н. «национальному вопросу». В то время так называли вопрос, как добиться прекращения волнений и восстаний в польских землях, захваченных Россией.

До 1863 года Катков писал, что польским требованиям расширения автономии можно и нужно идти навстречу — не ради их блага, а ради блага российского самодержавия, ибо если власть основана на подавлении «народного, племенного инстинкта», то «в ней постоянно будут развиваться пагубные наклонности». После начала восстания его позиция стала меняться. 

Как в «Московских ведомостях» и «Русском вестнике» толковались события, начавшиеся в Царстве Польском 10 (22) января 1863 года? Если для правительства было несомненно, что происходит «мятеж», то Катков писал, что это «национальное восстание» поляков против русского владычества. В этом он не расходился с такими комментаторами, как, с одной стороны, Иван Аксаков, а с другой — Александр Герцен. Отличался же он от многих других тем, что утверждал: в этом столкновении решается гораздо более кардинальный вопрос — кому быть, а кому не быть?

«Поляку, — заявлял Катков, создавая этим словом впечатление монолитности повстанческого движения и всего польского общества, — недостаточно простой независимости, он хочет преобладания; ему недостаточно освободиться от чужого господства, он хочет уничтожения своего восторжествовавшего противника. Ему недостаточно быть поляком; он хочет, чтобы и русский стал поляком или убрался за Уральский хребет. Он отрекается от соплеменности с нами, превращает в призрак историю и на месте нынешней России не хочет видеть никого кроме поляков и выродков чуди или татар. Что не Польша, то татарство, то должно быть сослано в Сибирь, и на месте нынешней могущественной России должна стать могущественная Польша по Киев, по Смоленск, от Балтийского до Черного моря». Поэтому «борьба наша есть […] борьба двух народностей, и уступить польскому патриотизму в его притязаниях значит подписать смертный приговор русскому народу».

Основным поставщиком объяснений для политических конфликтов и процессов служила в то время история. Это история, согласно Каткову, издавна поставила между русской и польской народностями (или государствами — как будет видно, они у него не различаются) вопрос, кому существовать, а кому погибнуть. Только один из народов должен быть политически самостоятелен, а рядом два государства — русское и польское — уживаться не могут.

В обоснование этого тезиса публицист неоднократно делал экскурсы в историю: Польша, писал он, первой начала эту борьбу, и было время, когда под Польшей исчезала Россия. Потом наступило другое время, и исчезла Польша. И когда вопрос, кому быть, а кому не быть, возник снова, ответ Каткова был таков: «Русская народность не может отказаться от своего тысячелетия». Да и самим полякам, прибавлял он, под русским скипетром гораздо лучше:

«Никогда никакая страна не находилась в более жалком положении, чем Польша в то время, когда взяла ее Россия. Никакие злоупотребления господствовавшей у нас системы не могут сравниться с теми ужасами, которые там постоянно господствовали. Отсутствие самых элементарных условий общественного порядка, отсутствие всякой безопасности, [...] полное господство самой разнузданной анархии, — вот Польша старого времени».

Это было государство шляхты и магнатов, в жизни которого народу не было места и царили произвол и насилие, так что, «поступая под скипетр России, Польша только вышла из состояния совершенно невозможного и нестерпимого», а следовательно, в своем споре с Россией не должна ссылаться на прошлое: «В прошедшем не найдет она никаких прав для себя; прошедшее все говорит в пользу России». В истории польского «старого погибшего государства нет образцов, годных для подражания, и гораздо лучше вовсе забыть эту несчастную историю». Воспоминания о прошлом, писал Катков, только вредят самим полякам: их положение под российским скипетром «не было бы так плачевно, если бы польская народность не страдала недугом своей вечной тревоги, […] если бы в недрах своих не вздумала она затаить отраву и пагубу для России и не стала искать жизни себе в ее уничтожении и смерти». 

Коварные враги истинной веры

Очень скоро появились в катковских статьях и другие интерпретации событий: он стал утверждать, что крестьянство в восстании не участвует, это мятеж, поднятый небольшой партией, кучкой демагогов, которые увлекают за собой «в лес» людей, ослепленных патриотической идеей, или просто силой сгоняют их в свои шайки, которые грабят крестьян и горожан.

Что же это за партия?

Иногда Катков писал, что это революционеры-социалисты, иногда — что шляхта и ксендзы, но в конце концов избрал формулировку, наиболее удобную для создания особо впечатляющего образа врага, назвав все происходящее «польско-иезуитской интригой». Интрига эта, по словам Каткова, охватила своими щупальцами не только Царство Польское, но, воспользовавшись «нашею будничною апатией», проникла и в Россию, где поставила себе на службу все, что только было в стране «преступного, подлого, революционного или просто неразумного», и пропитала тлетворными идеями умы многих людей.

Таким образом, читателям теперь был предъявлен еще более опасный по сравнению с открыто воюющим «поляком» враг — заговорщики-иезуиты. Общество Иисуса пользовалось в православной российской культуре репутацией коварных врагов истинной веры. Тот факт, что иезуиты еще в 1820 году были изгнаны из Российской империи, включая Царство Польское, такой версии не мешал: речь же шла о тайном заговоре!

Хотя эта версия, казалось бы, сулила неограниченные возможности нагнетать страсти, интерпретируя что угодно как свидетельство «интриги» и не боясь опровержений, Катков по неизвестным нам причинам на ней не остановился, а спустя некоторое время сформулировал третью интерпретацию происходящего: в одной из статей он заявил, что это не народное восстание и не интрига иезуитов, а «просто возбуждение разнообразных элементов беспорядка, естественно происшедшее вследствие бездействия власти». 

Три такие разные интерпретации и делаемые на их основе выводы соседствуют и развиваются в катковских статьях. Логика науки или права требовала бы остановиться на каком-то одном из несовместимых утверждений, но логика публицистики иная: главное — убедить. Каждое из трех толкований служило некой важной для автора идее. Борются народы — значит, тот, кто считал себя русским, не мог предать свой народ на гибель и сказать вместе с Герценом: «Мы со стороны поляков, потому что мы русские».

Если же восстание назвать мятежом кучки интриганов, то можно было руководителей его называть демагогами, жаждущими власти политическими банкротами, революционерами, террористами, иезуитами, а к польскому народу, который, как утверждал Катков, стоял целиком на стороне властей и только страдал от смуты, можно было, наоборот, выказывать миролюбие и сочувствие. О том, что крестьяне зачастую выступали на стороне польского повстанческого правительства, давшего им землю, и формировали отряды численностью до нескольких тысяч человек, публицист в этом случае либо вовсе не вспоминал, либо снисходительно именовал эти отряды «стадами баранов», которых солдаты попросту перебивали в лесах. Об этом приеме мы еще поговорим ниже.

Кроме того, если страшная интрига проникла в пределы России и несет смертельную угрозу, значит, правительство должно было принимать более действенные меры по борьбе с нею. Общество, от лица которого выступал тут публицист, было вправе требовать от властей обеспечения безопасности и негодовать на их нерешительность или даже попустительство этой польской (она же иезуитская, она же социалистическая и т.д.) интриге. Катков практически открыто шантажировал и правительство, и ту часть общественности, которая осуждала жестокость генерал-губернатора Муравьева при подавлении восстания. 

Третье истолкование — «усиление элементов беспорядка» — позволяло утвердить еще раз принцип: незыблемость государственной власти превыше всего. Политика предоставления некоторой административной самостоятельности Царству Польскому, проводившаяся ранее правительством, — это, согласно Каткову, было «бездействие власти», а лучшее средство восстановления порядка — это «чтобы законная власть вступила в силу и действие».

Под этим Катков имел в виду военную диктатуру.

Чередуя эти три версии и представляя врага то коварным и смертельно опасным, то жалким и нелепым, а также то внешним, то внутренним, можно было вызывать у аудитории попеременно испуг и облегчение, самодовольство и гнев, смятение и уверенность в победе. Расчетливо или интуитивно, Катков с помощью таких «эмоциональных качелей» манипулировал читателем так, чтобы тот почувствовал, что готов, как Афанасий Фет, «хоть сию минуту тащить с гвоздя саблю и рубить ляха до поту лица» или, по крайней мере, одобрять весьма жестокие меры, принимаемые Муравьевым.

Так вот откуда взялась тысячелетняя история

Вот еще один пример использования этого приема. Катков неоднократно повторял, что, если только Польша станет самостоятельной, она немедленно начнет посягать на западные губернии Российской империи.

Или другой вариант, не лучше: Польша якобы согласна остаться под русским скипетром, но на том условии, что к ней присоединят эти земли. Получалось, что смертельная опасность грозила Российской империи и русскому народу (у Каткова это синонимы) как в случае отделения Польши, так и в случае сохранения российского сюзеренитета над ней на компромиссных условиях.

Катков шел еще дальше и подчеркивал, что для России был бы смертелен любой намек на послабление полякам, любая малейшая уступка требованиям повстанцев, — и тут же подчеркивал, что речь тут могла идти именно и только о добровольной уступке со стороны Петербурга, ведь инсургенты не были военным противником, перед натиском которого русской армии пришлось бы отступить. Как видим, от запугивания читателя смертельной опасностью автор сразу переходит к раздуванию в нем гордости за принадлежность к могущественной силе.

Следующий шаг в этом направлении может даже показаться парадоксальным: чтобы выставить повстанцев смешными, Катков сам же признал полную нереалистичность их лозунга восстановления Речи Посполитой в границах 1772 года: «Для польских властолюбцев, — писал он, — это вопрос о подчинении русской национальности их польскому государству, еще ожидающему восстановления. В такой уродливой форме еще никогда не проявлялся дух завоевания».

Позже Катков привел еще одну причину, по которой невозможно было для России отделение Царства Польского в качестве способа избавиться от мятежа (а такой способ многим казался наиболее целесообразным, естественным и правильным). Причина эта такова: отделение Польши означало бы нарушение целостности Российского государства. Но изменить пределы государства «можно только одною силою — силою меча». Такие вопросы, утверждал Катков, нельзя решать плебисцитом, который есть «сумма праздных да и нет».

Государственная область есть создание войны, и только военная сила государства определяет, хранит и держит ее: «Государство или народ уступает часть своей государственной области не потому, что его жителям заблагорассудилось принести такую жертву, а потому, что не достало силы удержать границы своей области». А что такое своя область? Катков писал: «Что такое польская земля и что такое русская земля? Неужели государственная область определяется этнографическими признаками? Неужели судьба государственной области может колебаться вследствие этнографических или лингвистических споров? [...] Все, что раз вошло в государственную область, становится такою же существенною частью ее, как и все остальное [...] Честь и достоинство государства, его сила и право, одинаково связаны со всеми частями его территории, а не с теми только, которые заселены людьми того или иного племени».

В этих нескольких фразах проговорено то, что присутствовало в завуалированной, приглушенной форме в утверждениях Каткова о противостоянии народов и о притязании поляков на земли русских: он боялся — или, во всяком случае, призывал читателей бояться — не за судьбу украинцев, белорусов и литовцев, которых угнетали польские паны и ксендзы, и не за судьбу русских, которым грозил польский плен. Нет: страшнее то, что вся Российская империя, показав слабость в одном месте, начнет растрескиваться; ее «честь, достоинство, сила и право» понесут неприемлемый ущерб не от того, что произойдет с людьми, а от изъятия территории, даже самой малой. «Какое русское сердце, — писал Катков, — не сожмется болезненно при одной мысли, не говорим — о разрушении, а только о серьезной опасности, которая стала бы грозить делу тысячелетней исполненной тяжких трудов, лишений и испытаний исторической жизни русского народа? Пока почти все, чем только может дорожить наш народ, было принесено в жертву одному великому делу — делу собирания русской земли в одно целое, делу созидания этого громадного государственного тела: проливались для этой цели потоки крови, гибли целые поколения; для укрепления единой государственной власти народ отказывался от всех своих прав и вольностей, одушевляемый инстинктивною верой, что за собиранием земли Русской не замедлит последовать созидание ее внутреннего благосостояния путем разумного развития свободы, столь свойственной нашему народному быту. И вдруг все это великое многотрудное дело должно поколебаться, должно подвергнуться опасности [...]».

Автор явно намекает на то, что если у кого-то сердце не сожмется — то этот человек не заслуживает звания русского.

Протокол польских мудрецов

Как и в случае с интерпретацией происходящего, Катков не остановился на одной версии, а выдвинул и еще одно объяснение, почему малейшая уступка инсургентам грозила России и ее народу гибелью. Дело, по его словам, было в том, что после такой уступки возникла бы трещина, которая привела бы к крушению российской власти над Царством Польским. Тогда Россия бы ослабла (тут неясно, имел ли Катков в виду ослабление российской экономики после потери хозяйственно развитых и густонаселенных районов или моральное ослабление) и одновременно создала бы себе в лице агрессивной возрожденной Польши нового врага, а это привело бы к тому, что она перестала бы быть великой европейской державой. Но положение великой европейской державы, в свою очередь, было для России делом жизни и смерти: только «по мнению некоторых близоруких людей», — писал публицист, — быть России великой державой не нужно, ибо это «приводит ее в столкновение с другими державами и отвлекает ее внимание от важнейших дел внутреннего благоустройства». На самом же деле, утверждал Катков, только благодаря этому Россия и была «принуждена непрестанно заботиться о развитии всех производительных сил своих, [...] о благоустройстве гражданском и политическом».

И реформы 1861 года, по его словам, не были бы возможны, если бы Россия не была великой европейской державой. Тут он не стал апеллировать к истории, а, наоборот, игнорировал совсем недавний исторический опыт: ведь, если следовать его логике, надо было бы признать, что Россия уже перестала быть великой европейской державой после унизительного поражения в Крымской войне, когда она не только потерпела урон своим чести и достоинству, но и понесла территориальные потери, лишившись Карса и Южной Бессарабии с устьем Дуная. Однако гибели русского государства и народа после этого не последовало, а произошли Великие реформы, которые сам же Катков горячо приветствовал и которые Россию укрепили. Можно было бы подискутировать о том, были бы эти реформы, означавшие «разумное развитие свободы», свернуты, если бы Российская империя лишилась демографически и экономически очень значимых губерний Царства Польского и Западного края, или нет, но Катков не рассматривал этот вопрос с цифрами в руках: он апеллировал к «русскому сердцу».

Чтобы придать убедительность своим утверждениям о нависшей над российским государством/народом экзистенциальной угрозе и о том, как на нее реагирует Россия за исключением «некоторых», Катков помимо безапелляционного тона и нескольких распространенных видов логических уловок часто использовал подтасовки и умолчания фактов, а нередко и сфабрикованные документы. Так, публикуемые письма читателей и корреспондентов он зачастую «редактировал», а некоторые тексты, взятые им как бы из независимых источников, в действительности были написаны им же самим или при его активнейшем участии, как, например, поднесенные императору в день рождения поздравительные адреса, где, помимо всего прочего, выражалась поддержка его жестокой репрессивной политики в охваченных восстанием районах. 

Одним из сфабрикованных текстов, опубликованных Катковым, был «Польский катехизис» — план захвата поляками господства над Россией и превращения Польши в великую державу с колониями (ими должны были стать Украина и Литва) не силой оружия, а с помощью тихих и незаметных действий — постепенного проникновения поляков на все посты в государственном аппарате и вытеснения оттуда русских, влияния на умы, сталкивания русских между собой и с немцами, скрытных диверсий и т.д.

Такие саморазоблачительные тексты способны вызывать у читателей чувства страха, высокомерного отвращения и ненависти — подобная смесь, как и описанные выше «эмоциональные качели», была хороша для мобилизации общественной поддержки тех жестоких карательных мер, которых требовал Катков и к которым приступили власти. Однако, в отличие от подлинных польских прокламаций, которые тоже печатались в «Московских ведомостях», о происхождении этого документа публикатор не сообщил ничего и впоследствии упомянул о нем лишь однажды. Возможно, подлинность этого документа казалась сомнительной даже ему самому и поэтому он не рискнул активно использовать его. Впоследствии многие исследователи из разных стран сошлись во мнении, что «Польский катехизис» — фальшивка, изготовленная на основе реальных документов: значительная часть главных идей, выраженных в нем, представляла собой в той или иной мере утрированные положения из сочинений лидера восстания Людвика Мерославского, призывавшего использовать внутренние слабости империи для её дезорганизации. Форма и структура текста были заимствованы из «Катехизиса польского демократа» 1840-х годов или «Нерыцарского катехизиса», написанного в 1859 году польским публицистом Юлианом Клячко. Эти подлинные документы содержали пункты о необходимости сохранения польского влияния в западных губерниях Российской империи, но в «Польском катехизисе», опубликованном Катковым, они были переиначены так, что планы «вытеснения русского элемента» оказались распространены на всю территорию России. Пункты о диверсиях были переделаны из реальных инструкций повстанческого Национального правительства, касавшихся взаимодействия польских агентов с русскими революционерами.

Статьи о «сталкивании русских между собой и с немцами» имели под собой основу в реальных дипломатических и агентурных инструкциях повстанческого правительства, перехваченных российскими властями, тогда как пункты о «незаметном господстве» и проникновении поляков в российский государственный аппарат отражают, по мнению историков, с одной стороны, риторику фальшивок XVIII века, в частности «Завещания Петра Великого» (где описывался аналогичный план России по захвату Европы), а с другой стороны — европейских антинаполеоновских памфлетов начала XIX века и текстов, обличавших «интриги иезуитов». Смешав элементы польских революционных текстов с расхожими мифами о заговорщиках, стремящихся к захвату власти и разрушению всего святого в других странах, автор «Польского катехизиса» (о том, был ли это сам Катков или кто-то другой, единого мнения у исследователей нет) создал очень впечатляющий образ врага — коварного, аморального, неуловимого и вездесущего, с которым невозможен диалог, а возможна и необходима только военная победа над ним. Соединять в той или иной пропорции правду с полуправдой и ложью — очень эффективный способ добиться правдоподобия; об этом знали уже античные писатели, которых Катков проходил в гимназии. Однако эффекта, сравнимого по мощи и длительности с тем, какой имели «Протоколы сионских мудрецов», сфабрикованные несколько десятилетий спустя по схожей технологии и содержавшие ряд похожих пунктов, этот текст не возымел. Возможно, причина отчасти была в явном противоречии: «Польский катехизис» не предусматривал открытых вооруженных выступлений, и было неясно, какое отношение он имел к восстанию, особенно если толковать последнее как локальный шляхетский мятеж или стихийный разгул элементов беспорядка. 

 ***

Мы не знаем, верил ли Катков во все, что писал. Если считать, что не верил и цинично смешивал зелье ради нужного воздействия на публику, то теперь мы такое именуем «пропагандой», а она в наше время считается занятием недостойным — как в силу своей манипулятивности, так и в силу того, что она обычно обслуживает совершаемые государствами военные и прочие преступления.

Если же полагать, что Катков писал искренне, то сегодня мы для этого используем слова вроде «имперское сознание», «этатизм», «конспирологическое мышление», то есть описываем это как проявления индивидуальных личностных особенностей или наоборот, общераспространенных когнитивных искажений. Зная, что отрефлексировать и побороть их в себе человеку почти невозможно, мы часто склонны относиться к ним как к чему-то вроде медицинского диагноза: мол, что с него взять — у него такое сознание… В середине XIX века на это смотрели иначе: Александр Никитенко, бывший цензор, верноподданный чиновник, служивший в высших административных структурах империи, иронически назвал Каткова «лейб-гоф-обер-журналистом». Что означали эти немецкие слова? Это были термины из Табели о рангах, обозначавшие придворные чины; то есть, Никитенко намекал на то, что журналист действует так, будто состоит при дворе, — а монарший двор, как знали современники, был средой, где царили не твердые политические убеждения, не параграфы уставов, не общепринятая мораль и не научная логика, а сплетни, слухи, интриги, предрассудки, страсти (включая самые низменные). Мужчины шли на придворную службу обычно не из интереса к реальному управлению государством и не из преданности монарху, а ради карьерных и материальных выгод. 

Если после прочтения всего этого вам показалось, что очень многое выглядит очень знакомо по сегодняшнему дню, то что это — совпадение? Не думаю…